Она была другой совсем недавно. В комфортной жизни, которая со стороны выглядела чрезвычайно счастливой, она чувствовала себя птицей, которую заперли в золотую клетку. Машиной, которая исполняла чужие желания, загоняя под плинтус свои. Каждое утро она надевала на себя маску «хозяйки на кухне и шлюхи в постели», «успешной реализованной женщины», «яркого лидера» — она была кем угодно, но не собой. Хотя ответ на вопрос «Кто я?» она не знала.
Она не помнила, когда это началось, когда собственная жизнь стала ей мала, как становятся малы подросткам вещи после лета. Но помнила, что уже какое-то время ей хотелось сбежать. Чтобы не видеть. Каждое утро. Одно и то же.
Будильник звонил в шесть тридцать. Каждое утро — в шесть тридцать, без исключений, без выходных. Когда-то это было ее собственным решением: дисциплина, режим, продуктивность. Потом стало просто фактом жизни, таким же неизбежным, как зима или налоги.
Она лежала и смотрела в потолок. Белый, ровный, без единой трещинки. Этот потолок они выбирали вместе — долго, придирчиво, листая каталоги с образцами красок. «Теплый белый», «холодный белый», «сливочный», «молочный». Она сказала «молочный». Он согласился, хотя на самом деле ему было все равно. Тогда она еще не понимала, что это важно: замечать, когда человеку все равно.
Она встала. Шлепанцы стояли у кровати ровно, она ставила их так, потому что он однажды сказал, что беспорядок с утра раздражает. Поставила однажды, а оказалось — навсегда. Теперь даже не замечала, что делает это автоматически.
На кухне пахло вчерашним ужином — курица в соусе, его любимая. Она открыла холодильник, достала молоко, поставила турку на огонь. Движения привычные, отточенные, почти балетные — столько раз повторены, что тело делало все само, пока голова оставалась где-то далеко. Иногда она ловила себя на том, что стоит у окна с чашкой в руке и понятия не имеет, как добралась до кухни. Тело жило как будто само по себе, отдельно от нее.
За окном просыпался мегаполис. Гул машин, хлопок подъездной двери, чей-то кашель на балконе напротив. Все как всегда. Все правильно. Все на месте.
Она сделала глоток кофе и почувствовала пустоту.
Не грусть, не тревогу — именно пустоту. Ровную, гладкую, как тот самый потолок молочного цвета. Пустоту, в которую не получалось упасть, потому что она была повсюду — снаружи и внутри одновременно.
«Ты счастлива?» — спросила она себя, как спрашивала уже много раз. И снова не нашла ответа. Не «нет» — это было бы просто. Тишина.
* * *
Она была хорошим специалистом. Это все говорили. Коллеги, клиенты, начальник на квартальных встречах. «Надежная». «Системная». «На нее можно положиться». Она улыбалась в ответ и думала: как странно, человека хвалят за то, что он всегда берет на себя чужую ношу и никогда не роняет.
В переговорных комнатах она умела занять нужное место за столом, говорить нужным тоном, расставлять акценты туда, куда требовала ситуация. Она умела убеждать, не давя, и уступать так, чтобы это выглядело как стратегический выбор. Она умела быть видимой именно настолько, насколько нужно, не больше. Это называлось «профессионализм». Она называла это «еще одна маска».
Дома маски менялись быстро, как в театре с коротким антрактом. С утра собранная, деловая, «я сейчас на звонке». Вечером мягкая, внимательная, «расскажи, как твой день». В выходные легкая, готовая на любые планы, «как скажешь, мне не принципиально, думаю, будет весело».
Ей было принципиально. Очень. Но она научилась не говорить, потому что, когда говорила, становилось только хуже. Ее называли «слишком сложной», «слишком требовательной», «слишком…» — слишком много «слишком». И она убирала свое «слишком» поглубже, застегивала на все пуговицы, улыбалась и спрашивала: «Чай будешь?».
В тот вечер они поехали на день рождения к его другу. Она надела платье, которое ему нравилось, сделала прическу, взяла бутылку вина — правильную, не слишком дорогую и не слишком дешевую. В машине он слушал очередной подкаст про инвестиции и не выключил его, когда она села рядом.
На вечеринке она разговаривала с чужими людьми о чужих вещах, смеялась в нужных местах, подливала вино соседу по столу, когда его бокал пустел. Она была хорошей гостьей. Удобной гостьей. Ее заметили ровно настолько, чтобы пригласить снова.
Домой ехали молча. Он снова включил подкаст.
— Хороший был вечер? — спросила она.
— Нормальный. Устал немного.
— Ага.
Она смотрела в окно на мелькающие фонари. Где-то в груди что-то сжалось и отпустило. Не больно, словно что-то маленькое и живое попыталось подать голос и передумало, словно сжали в кулак маленькую птичку.
Ночью она лежала и смотрела в потолок. В молочный потолок.
«Я устала», — подумала она. Не от вечеринки. Не от него. От себя, той версии себя, которая умеет все правильно и не знает, чего хочет на самом деле.
Утром была встреча. Потом еще одна встреча. Потом обед за рабочим столом, быстро, не отрываясь от монитора. Потом звонок, который она не хотела принимать, но приняла. Еще один день, неотличимый от предыдущего.
Она шла по коридору офиса и вдруг остановилась. Внезапно. Посреди коридора. Коллега чуть не налетел сзади, извинился, пошел дальше. А она стояла и смотрела на стену, где висела корпоративная фотография с прошлогоднего тимбилдинга. Все улыбаются. Она тоже улыбается. Правильная улыбка, правильный наклон головы.
«Кто это?» — подумала она про женщину на фотографии. Ответа у нее не было.
Она начала замечать детали, которые раньше были просто фоном. Садится на то место за столом, которое удобно другим, а не ей — как всегда. Как всегда заказывает на второе, что нравится ему, потому что ей «все равно». Как всегда смеется над шутками, которые не кажутся смешными. Как всегда, всегда, всегда выбирает чужое — незаметно, без драмы, как само собой разумеющееся.
Однажды вечером она поняла: она не знает, какие вкусы ей нравятся. Не в переносном смысле, нет, буквально. Сидела в ресторане, смотрела в меню и не могла выбрать, потому что впервые за долгое время выбирала только для себя, но, как выяснилось, забыла, как это делается. Или и вовсе никогда не умела.
— Я возьму то же, что и ты, — сказала она.
И ненавидела себя за это до самого конца ужина.
Последней каплей стало утро воскресенья. Он спал. Она встала рано, сделала кофе, вышла на балкон. Было тихо. Редкая городская тишина, когда шум еще не успел набрать обороты. Она стояла с чашкой, смотрела на крыши домов и вдруг очень отчетливо, холодно и без истерики поняла: она не хочет возвращаться внутрь.
Не только с балкона. Вообще в эту жизнь. В сценарий, написанный кем-то другим, где она, как хорошая актриса, выучила роль наизусть и так давно ее играет, что уже не помнит, было ли когда-то на месте роли что-то свое. Была ли вообще она.
Она допила кофе. Поставила чашку. Посмотрела на город.
— Мне нужно уйти, — сказала она тихо, но вслух, чтобы услышать собственный голос.
Никто не ответил. Только где-то внизу хлопнула дверь подъезда, а по тротуару прошел человек с собакой. Быстро, по делу, не поднимая головы.
А она подняла голову. Небо было светлым, почти прозрачным, с остатками ночи у горизонта. Красиво. Она не замечала неба уже очень давно.
— Сбежать, — говорила она себе, — какое странное слово. Убежать тайком, исчезнуть удалиться. Сбежать с тонущего корабля. Как будто я крыса или предатель. Но ведь я должна чувствовать себя счастливой.
В ответ на эти мысли в груди зародилась чернота, которая начала заполнять ее. Снова пропала связь в телефоне. Так часто бывало, когда напряжение внутри нее зашкаливало. Сначала она пугалась, а теперь привыкла. Даже научилась выдыхать и расслабляться, спуская это свое напряжение.
— Наверное, так и случился большой взрыв. Что-то плотное и горячее, что стремительно расширилось. Уже бы взорваться что ли. Проораться в лесу, или что там еще делают правильные женщины?.. Как же ты мне надоела, правильная женщина…
И только она это подумала, как больно ударилась локтем об угол стола.
— Не буду, ругаться, Вселенная. Знаю-знаю, ты права. Как всегда права.
И так с ней часто бывало. Стоит загадать что-нибудь, задать вопрос или подумать — ответ приходит очень быстро. Плакат, случайно попавшееся видео, пара слов от проходивших мимо людей. В детстве она думала, что это совпадения. Потом стала экспериментировать. И поверила себе чуть больше, когда несколько раз пожелала своей первой большой любви проехать через пробки. Бордово-красные дороги на навигаторе, как по мановению волшебной палочки, становились зелеными, вместо двух часов он тратил на дорогу от силы минут 20.
— Ты ведьма, — говорил он.
— Я только учусь, — отвечала она.
* * *
Первая большая любовь… Они общались с перерывами года четыре. Ссорились, мирились, расставались и сходились снова. Она, как водится, прощала, ничего, как водится, не менялось.
— Ты была хорошей, — сказал он ей перед тем, как уйти насовсем.
— Удобной, — поправила она.
Ей было больно и тогда казалось, что она развалится на части и никогда больше не соберется. Но время то ли лечит, то ли, как волны, стирает с песка на берегу памяти нарисованные пальцем картинки и надписи из ракушек… Со временем болеть перестало. Сначала она перестала думать о нем каждый день, потом каждую неделю. Потом перестала реагировать на «нашу» музыку… И в какой-то момент зажила жизнью, где он остался лишь историей, которую можно рассказать дочери или подружке под бокал вина. Сразу удалять номера телефонов, переписки, фотографии, очищать пространство от всего, что может внезапно напомнить, стало ее правилом на всю жизнь.
Первая любовь… После нее была вторая. И третья. И «нелюбови» были. Прошло много лет, прежде чем она снова услышала эту фразу. Уже от другого, но почти в такой же ситуации.
Это началось не со скандала. Скандалы у них бывали раньше. Громкие, с хлопаньем дверей и словами, про которые потом оба делали вид, что не говорили. Сейчас было другое. Тихое, медленное, как вода, которая точит камень — незаметно, но неостановимо.
Был обычный вторник. Она пришла домой позже обычного, он сидел за ноутбуком с наушниками, не услышал, как она вошла. Она постояла в дверях кухни, смотрела на его спину, на знакомый силуэт, чуть сутулые плечи, привычка поднимать правое плечо выше левого, когда сосредоточен. Она знала его наизусть. И вдруг поняла, что смотрит на него как на чужого. Не с ненавистью. Просто как на человека, которого совсем не знаешь.
— Привет, — сказала она.
Он снял один наушник.
— А, ты пришла. Поела?
— Еще нет.
— В холодильнике что-то было, кажется.
Он снова надел наушник.
Она стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри что-то медленно перекрывается, не с болью, с тихим механическим щелчком. Как задвижка на двери.
Разговор случился через три дня. Они оба знали, что он будет, ходили вокруг него осторожно, как вокруг чего-то, что может взорваться, если наступить не туда. Она не выдержала первой.
— Я больше так не могу.
Он оторвался от телефона. Посмотрел на нее, внимательно, настороженно, чуть раздраженно, как смотрят на человека, от которого ждут плохих новостей, или на глупца, который несет всякую чушь.
— Ок. Обсудим?
Они сели на кухне, как на переговорах. Стол между ними казался шире, чем был. Она сложила руки перед собой и начала говорить, сначала осторожно, потом все точнее, выкладывая на стол слова, которые думала уже долго.
— Я чувствую, что «нас» нет. Что есть два человека, которые живут рядом и делают вид, что все в порядке. Мне тяжело с этим. И я устала.
— Снова ты завела свою песню, — поморщился он.
— Да. Потому что ничего не меняется.
— Я стараюсь.
— Я знаю. Но мне нужно другое. И я не умею объяснить это так, чтобы ты услышал, а ты не умеешь услышать так, как мне нужно. Может быть, это просто несовпадение.
Он помолчал.
— Ты хочешь уйти.
Это был не вопрос.
— Я не знаю. Знаю только, что так больше нельзя.
Неделя была как один длинный разговор с перерывами на сон. Они говорили вечерами, замолкали, расходились по разным комнатам, возвращались. Она плакала всего раз, неожиданно для себя, посреди предложения, и это было странно, потому что слез она не планировала. Он не плакал. Просто становился все тише и тише, как радио, которое уходит в помехи.
Были моменты, когда казалось — вот сейчас. Сейчас что-то сдвинется, что-то скажется правильное, и все изменится. Но правильных слов не находилось. Или правильных слов не существовало просто потому, что иногда люди не подходят друг другу, и никакие слова тут не помогут, ничего не поможет.
На пятый день он сказал:
— Ты давишь на меня. Всегда давила. Тебя стало слишком много.
— Возможно. Мне нужно больше, чем ты можешь дать. Это не твоя вина и не моя. Это просто так.
— Раньше тебе хватало.
— Раньше я не знала, что мне нужно больше. Вру. Всегда знала. Раньше я считала, что смогу смириться с меньшим.
Она помнила, как пространство между ними стало меняться, не было какого-то конкретного момента, оно менялось постепенно, как меняется солнечный свет под вечер. Сначала оно было живым. Напряженным, но живым, в нем что-то происходило, что-то двигалось. Потом стало остывать. И наконец остыло совсем.
Она смотрела на то, что раньше было их территорией, и видела пепелище. Не пожар, он хотя бы горячи. Пепел. Серый, тихий, холодный.
— Я любила тебя, как могла, сказала она на седьмой день. — И как могла, выбирала. Но мне всегда было нужно больше. Я не могу делать вид, что мне подходит такая жизнь.
— Значит, все.
— Да.
Слово вышло тихо, но очень твердо. Она сама удивилась этой твердости.
Пока он собирал вещи, она сидела на кухне. Не уходила в другую комнату. Хотела, но не ушла. Что-то в ней считало, что нужно выдержать это до конца, не прятаться. Слышать, как в спальне открываются ящики, как шелестит полиэтилен, как скрипит молния чемодана.
Она смотрела на чашку на столе. Его любимая — темно-синяя, с отколотым краем, он никак не мог с ней расстаться. Чашка осталась на столе. Значит, не взял.
«Что я чувствую?», — спросила она себя. Пыталась найти что-то определенное: горе, злость, облегчение, хотя бы страх. Ничего конкретного. Только большая гулкая тишина, как в доме, где только что закончилась вечеринка и ушли все гости.
«Облегчение», — поняла она наконец. И тут же устыдилась этого облегчения. Как будто оно было неправильным чувством. «Почему неправильным?» — спросила она себя и не нашла ответа.
Он появился в дверях кухни с сумкой и рюкзаком. Остановился. Они смотрели друг на друга долго, как смотрят в последний раз на что-то, что было важным.
— Ты была хорошей, — сказал он.
Она вспомнила: та же фраза, двадцать лет назад, другой голос, другая кухня. Дежавю накрыло ее тепло и странно, почти нежно.
— Удобной, — ответила она, как тогда. И добавила то, чего раньше не было. — Но больше не буду.
Он кивнул. Ушел. Дверь закрылась тихо, без хлопка, без сцены. Она сидела еще несколько минут. Потом встала, взяла синюю чашку с отколотым краем, подержала в руках и аккуратно поставила обратно на стол. Пусть стоит. Это тоже часть истории.
За окном темнело. Фонари на улице зажглись один за другим, как будто кто-то шел и включал их специально для нее.
— Теперь куда? — спросила она у темноты.
Темнота не ответила. Но где-то в груди что-то слабо и тепло шевельнулось. Не ответ, что-то, похожее на направление.
Она знала, что потом холод уступит место боли. А сейчас тишина была такой звенящей, что ей захотелось сделать хоть что-то, чтобы снять это напряжение. Она посмотрела на чашку, стоящую на столе. «Бросить бы ее в стену, — подумала она, — но нельзя. А почему нельзя? Кто запретил? Смешно. Да, я так часто старалась быть удобной…»
Она отвернулась, и вдруг услышала звук разбивающейся о пол чашки.
— А ты шутница, Вселенная, — сказала она, — ты выполнила мое желание.
— Просто ты ведьма, — ответила Вселенная, — только… Учись выполнять их сама.
Иногда она задумывалась, к кому обращалась, когда говорила со Вселенной. Наверное, к самой себе, к той части, которую отрицала и иногда считала сумасшедшей. К той, которая умела превращать десятибалльную пробку в свободную дорогу, писала подруге в тот самый момент, когда той было грустно или нужна поддержка, к той, про которую говорили, что в ее пространстве с людьми происходят изменения, к той, что в шутку говорила: «Загадывай сейчас, исполнится — обещаю», а через некоторое время получала сообщения типа «Поверить не могу! Все сбылось! Ведьма!»
А может и правда. Ведьма…
* * *
— Тебе пора. Я давно тебя жду.
Голос был теплый, мужской и бесконечно надежный. Казалось, что у этого голоса есть руки, в которые можно падать с любой высоты. Они поймают. Голос был незнакомым, но она словно бы знала его всю жизнь.
— Поговори со мной. Куда мне нужно идти? Скажи хоть что-нибудь!
И тут она проснулась. Как это часто бывало, в четыре утра. Время, которое называют «ведьминым часом», когда стирается граница между миром людей и духов. Одно время ей казалось, что эти пробуждения — просто накопившиеся в ней тревога и напряжение. Но слишком уж много странностей было с ними связано: то приходили люди и говорили про события, которые случались потом в реальности, то просто подсказки от Вселенной. Она научилась не отмахиваться от таких вещей, хотя считала себя расчетливой и прагматичной.
«Подумаю об этом утром», — решила она. Любимый принцип, навеянный словами Скарлетт О’Хары, помогал ей в самых сложных обстоятельствах: и когда неясно было, на какие деньги выживать весь завтрашний день, и когда предавали те, кому доверяла, и когда непонятно было, какое решение принять.
Утром она смотрела на свой дом. Когда-то она хотела, чтобы он стал ее крепостью, их убежищем. Сейчас он казался ей пустым и мертвым. Не потому, что мужчина ушел из него. Она смотрела в зеркало и понимала — нет больше той, которая хотела в нем жить. Может, и не было никогда. Был кто-то удобный, кто старался подстроиться и сделать хорошо кому угодно, кроме себя.
— Ты прав, голос. Здесь невозможно дышать. Мне нужно уйти. Чтобы выжить.
Уйти. Сказать всегда проще, чем сделать. Дела, работа, обязательства (куда же без них). И совершенно неясно, куда и почему. Потому что голос во сне так сказал?
— Ну и дура же ты, — сказала она себе, — куда ты собралась уходить? Столько вложить в карьеру, в отношения… И что теперь?
«Ты была хорошей», — пронеслось в голове, и тут же хлопнуло от ветра окно, уронив с подоконника вазу. Она вздрогнула, по рукам побежали мурашки, стало холодно, как в сыром склепе.
— Думаешь, нужно уйти, чтобы остаться собой? — произнесла она, с вызовом глядя в окно.
Ей никто не ответил, только фонари на улице зажглись теплым оранжевым светом, словно подсказывая ответ на заданный вопрос.
— Позвал — вот и веди, — усмехнулась она, — ведьму нельзя обижать, только беречь, как самое прекрасное, что когда-либо было и когда-либо будет в твоей жизни.
«Чтобы ты не промокла, я буду твоим плащом», — эхом откликнулось ей из проезжающей по дороге машины.
«С ума я двинулась что ли со всеми этими расставаниями», — подумала она, но…
* * *
Всю жизнь она была правильной девочкой. Ровно училась, ровно работала, стремилась никому не досаждать и делать так, чтобы не к чему было придраться. И, как во всех людях, которые долго терпят, иногда в ней просыпалась буря, сносившая до основания старые жизненные устои, чужие принципы и желания, оставляя только чистую энергию. Чистую ее. Тогда она совершала поступки, которые окружающие считали странными, а родственники редко поддерживали: меняла стабильную работу на неизвестность, разрывала отжившие себя отношения, меняла города.
С городами у нее вообще были необычные отношения. Она верила, что с пространством можно общаться, как с человеком, у пространства есть лицо, душа, привычки, энергия. Одни места открыты и безопасны, как приветливая хозяйка, которая радуется любым гостям. Они принимают тебя сразу, с ними чувствуешь себя обласканным со всех сторон, тебя кормят, поят и укладывают спать в теплую постель. Другие встречают тебя настороженно, суть их тверда и холодна, чем больше стараешься понравиться, стать своим, тем тверже они держат свои границы. Они живут по своим правилам, не дают сверх того, что считают нужным дать. Строгие и, в целом, справедливые. Есть места больные, опасные, есть — шумные, суетные, энергичные… А есть те, в которых будешь болеть и умирать, если решишь остаться.
Так она уехала из своего родного города. Выбор, который каждый, слышавший ее историю, трактовал по-своему. Хотя она просто хотела вылупиться из своего кокона, перестать быть незаметной и проявить то, что спало в ней, но пыталось вырваться наружу. Она хотела дать пространство бунту. Сейчас бунт был другой: предел прочности достигнут, попытки закрутить болты еще сильнее приведут к разрушению всей системы. Больше давить было нельзя, ей вдруг захотелось слушать себя и свои желания, разрушиться и собрать себя заново с той скоростью, с которой получится, любить каждую трещинку своей души. Когда-то ей попалась статья про японское искусство реставрации керамики — кинцуги. Каждая трещинка на изделии, считают японские мастера, заслуживает внимания, потому что являются частью истории объекта, их не маскируют, а наоборот — красиво подчеркивают.
— Мне больно. Пусть. Это часть моей истории. Это мое.
Так думала она, собирая вещи. Как оказалось, нужно их было не так уж и много. Остальное стало чужим, как и весь этот дом. И было ей больше не нужно.
* * *
Она не знала, куда собирается ехать, плана не было вообще. Она дала себе время, а место… Место выберет себя само. Приехать в аэропорт, взглянуть на табло — и выбрать название, которое первым попадется на глаза.
Она всегда любила аэропорты. Есть что-то честное в пространстве, где никто не притворяется, что живет тут и что он здесь надолго. В аэропорту все временные, все в пути и немного не в своей тарелке, даже те, кто летает каждую неделю и делает вид, что уже все в этой жизни видел и все знает. Аэропорт обнажает людей так, как не обнажает ни одно другое место. Разве что вагон поезда, где плачут, не стесняясь, едят в шесть утра лапшу быстрого приготовления с непередаваемым запахом, разговаривают с незнакомцами о вещах, которые никогда не сказали бы дома. Здесь все — случайные попутчики.
Она вошла в зону вылета с маленьким рюкзаком и дорожной сумкой, это было все, что она взяла. Остальное осталось в квартире, которая теперь стала просто стенами, адресом, не домом. Она не чувствовала себя легко. Скорее, странно пусто, как бывает, когда долго держишь что-то тяжелое, а потом отпускаешь и руки не сразу понимают, что им делать.
Она подошла к табло и смотрела на него долго, дольше, чем нужно. Города, времена, номера рейсов. Мелькающие строчки, как чужие судьбы. Она ждала. Не чуда. Просто чего-нибудь.
Он прошел мимо нее быстро, мужчина в свободной льняной рубашке цвета слоновой кости и светлых брюках. Высокий, с уверенной походкой человека, который знает, куда идет и зачем. Говорил по телефону, по-русски, что удивило ее в этом интернациональном месте, да и образ не очень типичный для нашего человека.
Взгляд ее упал на кольцо. Крупный камень бирюзы на безымянном пальце правой руки, не женский и не мужской, просто вещь, которая знает, что она красива, и не нуждается в объяснениях. Такие вещи бывают у людей, которые давно перестали выбирать для других, под них подстраиваться.
«Значит, Город. Да?» — подумала она.
— Отличная идея, — сказал он в телефон.
Она обернулась. Он не смотрел на нее, шел дальше, говорил, прижимая телефон плечом, левой рукой тянул маленький чемодан, а в правой держал ноутбук. Вся эта конструкция могла рухнуть, лишить его и телефона, и ноутбука, но двигался он легко, свободно и уверенно, не боясь что-то потерять или уронить. Так делают люди. Не просто те, кто перестал выбирать для других, а те, кто научился выбирать себя и получил за это вознаграждение. Толпа постепенно скрывала его.
— Совпадение. Конечно, совпадение, — подумала она.
Она увидела его снова у стойки кофейни. Он стоял чуть в стороне от очереди, снова смотрел в телефон, но, кажется, не читал, а просто держал устройство в руках. Она купила кофе, взяла стакан и зачем-то встала совсем рядом.
Он поднял глаза.
— Тоже задержка? — спросил он. Не кокетничая, просто, как люди разговаривают в аэропортах.
— Нет. Я пока не выбрала рейс.
Он посмотрел на нее коротко, но внимательно. Такой взгляд она замечала редко: не оценивающий, не любопытный, просто видящий.
— Хотел было сказать, что завидую. Потом подумал, обычно за таким ответом есть непростая история. Хотя… Да, завидую.
— Почему?
— Я всегда знаю, куда лечу. Это удобно, но немного скучно. Как будто из блюда изымают специи или питаешься только правильной диетической едой.
Она не знала, что ответить, а он и не ждал. Взял свой кофе, кивнул ей коротко, как кивают хорошим знакомым, и ушел.
Потом, в самолете, глядя в черное ночное окно, она думала о нем. Не о нем конкретно, а о том образе, который успела составить за две мимолетные встречи и который, скорее всего, не имел ничего общего с реальным человеком.
Ей нравилось представлять людей. Придумывать им жизни не насмешливо, а с искренним интересом, как читаешь книгу, которая не обязана быть правдой, чтобы быть настоящей. Раньше она и себе придумывала жизни. В своей голове она позволяла себе проживать разные судьбы. Возможно, чтобы не прожить ни одну из них в реальности, а возможно, просто была фантазеркой.
Итак. Объект «Мужчина с бирюзовым кольцом». Предположим, ему лет сорок пять и он знает несколько языков, но не потому, что учил их специально, просто так сложилась жизнь. Он рос в одном месте, учился в другом, работал в третьем. У него папа-дипломат и мама-переводчик, необычные и творческие люди, они не воспитывали сына, а делали частью своей жизни, своей среды. Он «просолился» их системой. И всегда был немного белой вороной среди других детей. У него есть дочь от первого брака и сложные, но теплые отношения с бывшей женой, только после разрыва они научились уважать и ценить друг друга, стали практически друзьями. Утром он любит пить кофе без сахара из старой отцовской чашки, читает бумажные книги, оставляет в них пометки карандашом или подчеркивает что-то ногтем. В такие моменты он смеется, вспоминая, что так же делал Пушкин несколько веков назад. Иногда ему одиноко, но не мучительно, как бывает ей, его одиночество тихо, как фоновое бормотание радио, к которому привыкаешь. Бирюза… Она досталась ему от деда, например. А может, он купил ее сам в каком-нибудь восточном городе, где бродил по узким извилистым улицам и чувствовал себя неожиданно счастливым и свободным.
Конечно же, она не могла достоверно знать ничего из этого. Она все придумала, как придумывают образ своих героев писатели. И все же, как ей казалось, в этом придуманном было что-то, что правдивее любой биографии.
* * *
Наконец она решилась и подошла к стойке.
— Один билет в Город. В один конец, — сказала она.
В ее голосе смешались сомнение и безапелляционность. Девушка за стойкой посмотрела на нее с легким профессиональным изумлением, профессиональное оно потому, что его тренируют не выражать открыто.
— Минуту. Рейс через два часа сорок минут. Последний билет.
Внутри что-то коротко тихо щелкнуло. Замок нашел свой ключ.
— Отлично, — повторила она, — один билет.
Самолет поднялся в сумерки. Она смотрела, как город внизу превращается в схему самого себя: сетку огней, пунктиры дорог, темные пятна парков, островки торчащих высоток. С высоты все кажется понятным и простым, видна сразу вся картина, и непонятно, почему, когда стоишь внизу, разобраться так сложно.
Она подумала о человеке с бирюзовым кольцом. Где он сейчас? Знает ли, что дал ей знак, или всего лишь отвечал на звонок? Наверное, не знает и уже забыл. И она запомнит не его самого, а скорее ощущение, что бывают люди, которые проходят мимо в нужный момент, чтобы сказать в том или ином виде: «Отличная идея». Словами через рот сказать для особо нечувствительных. Иногда этого достаточно.
* * *
Она вздохнула от ощущения усталости и перегруженности. Как будто несла на плечах корзину, в которую каждый встреченный в жизни человек клал по камню. Сначала просто несла, потом пыталась отдавать обратно, потом — закрывать корзину крышкой или отмахиваться, чтобы камни не попадали внутрь. Снять корзину с плеч и пойти налегке почему-то не приходило в голову.
Дорога — безвременье, промежуток между прошлым и будущим, где, возможно впервые за долгое время, ты встречаешься с собой в настоящем.
Ей досталось место у окна и молчаливые соседи. Она смотрела на иссиня-черное, как ягоды черной смородины, небо и пыталась думать об оставленных отношениях, доме, друзьях, пыталась понять, что чувствует про свой побег, любовь (любовь ли?), жизнь, что осталась под крыльями самолета, пыталась представить, что ждет ее на новом месте, как встретит ее Город. Сосредоточиться не получалось, она то ныряла в сон, то ненадолго выныривала из него, разглядывала небо, ночные звезды в небе и огни на земле, пыталась представить ландшафт, людей, которые живут на территориях, их жизни и судьбы, а затем снова погружалась в небытие.
Ранним утром она вышла из аэропорта. Солнце светило еще не очень ярко, но уже было понятно, что день будет теплым. Внезапно ей стало легко. Она сделала несколько шагов, остановилась, сняла с плеч рюкзак с вещами и вместе с ним, как будто огромную корзину со всеми камнями и ношами, которые несла на себе всю жизнь. Ей показалось, что снятая с плеч куча громоздится тут же, возле ее левой ноги, протяни руку — возьми обратно. «Мне это больше не нужно», — сказала она вслух, и озорная девчонка внутри нее залилась звонким смехом и, спотыкаясь, умчалась с визгом по зеленому лугу, кружась в танце и протягивая солнцу свои маленькие загорелые руки.
— Ведьма, значит… Посмотрим, что из этого получится, — подумала взрослая девочка. Потянулась, раскинув руки, и двинулась навстречу Городу и своей жизни.
Впервые за долгое время она улыбалась без усилия и надрыва, без нужного поворота головы. Она ничего не знала про этот город, но чувствовала: здесь можно быть разной. Можно быть собой.